Тени сгущаются перед рассветом

Содержание:

Глава 1 — Тени сгущаются перед рассветом
Глава 2 — Когда проснулись мертвецы
Глава 3 — Возвращение домой
Глава 4 — В обществе мертвых
Глава 5 — Новая жизнь мертвеца
Глава 6 — Луна в мешке
Глава 7 — Побег
Глава 8 — Пат
Глава 9 — Цена жизни


Тени сгущаются перед рассветом

Осень в этом году пришла раньше обычного. Сволочной холод пробирает так, что кровь стынет, а эти проклятые землекопы всё тянут со сбором последнего урожая. Конечно, их можно понять: что не собрано, на то и налога нет, а старый казначей до того поседел, что, глядишь, чихнёт — и на тебе, помер. Тогда и платить некому, а пока нового назначат, раз, раз — и всё, был урожай, да маленький совсем! Всего пара мешков набралось. А за пазухой ещё десять. Нет, знаю я таких. Он ещё с внуков этих простаков последние портки снимет. Эх, не везёт. Сидишь себе, как дурак, всё утро, а на тракте из посетителей всего три травинки да девка с козой. Да, не надо было малым брезговать… а, ну и чёрт с ним. Подожду ещё.

Тени

Место я себе выбрал на самом краю огромного лиственного леса, на высоком, пестрящем яркими осенними красками, клёне. Ровно там, где дорога упирается в стену массивных деревьев и пронизывает её насквозь. Дальше устраивать засаду слишком опасно: там сидят птицы намного крупнее, да и спрос не в пример моему. Прижавшись боком как можно ближе к стволу дерева, уже в который выглянул посмотреть на дорогу — пусто. Чёрт, неужели ни у кого сегодня руки не зачесались съездить на рынок продать своё барахло. Ведь завтра будет ярмарка, если есть что продать — беги со всех ног, цены потом сильно упадут и ни черта не заработаешь. Ну же, скупердяи, я знаю, что вас гложет, я вас жду…

Дьявол, ну где они?! Уже светает. Скоро обозы с городским ополчением двинутся, так и просижу здесь до вечера. Проклятье, как же есть хочется! Обессилев от долгого ожидания и голодного отчаяния, я прижался лицом к липкой и мокрой коре клёна, закрыл глаза. Тук. Тук-тук. Как тихо сердце бьётся, так и от голода помереть недолго. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Секунду, это же… Я крепко сжал в руке свой старый охотничий нож и приготовился к прыжку: совсем скоро всадник прискачет сюда и, в вечных сумерках леса не заметив растяжку, свалится со своего коня, а уж тогда я…

Тени сгущаются

По широкому пустующему тракту, со стороны города, медленно ехал тяжеловооружённый латник верхом на сером боевом коне. Его тело слегка шаталось из стороны в сторону, а у седла виднелись следы чего-то тёмного, разливавшегося словно смола по крупу жеребца. Конь шёл медленно и задыхаясь — было видно, что гнали до последних сил и жить ему осталось не долго. Солнце поднималось всё выше и яркие проблески его лучей прорезали себе путь среди ветвей старого леса, оставляя на земле причудливые узоры из теней, собирающиеся в странные едва узнаваемые силуэты.

Господи, неужели наконец-то наемся!
Так, что тут у нас? Не самый бодрый рыцарь на запыхавшейся вусмерть кобылке. Видать, с турнира по деревенским бабам едет. Устал, бедняга, столько добра на себе тащить. Ничего, я тебе помогу: и ношу облегчу, и сон обеспечу… вечный, ха-ха! Только поближе подойди, та-ак, ещё немного. Есть!

Высокий худой человек одним прыжком преодолел расстояние в несколько метров до всадника и, зацепив рукой забрало шлема, повалил его на землю. Двумя метрами дальше с тяжёлым хрипом упал конь. По земле медленно растекалось что-то багрово-чёрное.

Что это с ним? И какого черта вся лошадь в крови? Твою ж… последние тряпки измазал.
Эй, приятель, ты жив ещё? Вижу, досталось тебе, но это явно не моя работа. Латы искорежены, меч в зазубринах, кровища везде. Что, в городе снова бунт?
Что ты там шепчешь? Да ты не булькай, жить тебе недолго осталось, уж извини. Скажи мне только по-человечески, что там творится? Не мыть? Пеки? Ладно, сейчас я тебе голову подниму, ты только не вздумай брыкаться!

— Бе-ги… Не… жить…

Холодный пот прошиб меня с ног до головы. Нежить здесь? В Лордероне? Краем уха я почувствовал, как вокруг стало тихо, и ветер вдруг показался холодным дыханием мертвеца. Я стащил нож с золотой рукояткой с пояса жертвы, а свой переместил в левую руку. Так, долго думать некогда, мне нужно золото, много золота, чтобы уехать подальше, пока королевство не затянуло в колесо войны. У бедолаги должно быть немного, скорее всего у седла. Нет, ни гроша. И в карманах тоже. Ладно, не важно, пора идти, я уже чувствую, что что-то приближается, что-то злое, что-то мёрт…

Тени сгущаются перед рассветом

Длинная стрела с грязным черным оперением вошла прямо в шею и пролетела насквозь, накрепко врезавшись в тот самый клён, на котором прошло всё моё утро. Я начал чувствовать, что теряю сознание. Кровь с бульканьем вытекала из перебитой артерии, а тело предательски немело. Неимоверным усилием заставив себя повернуться в сторону выстрела, я поднял глаза на убийцу: у самой кромки леса, на широком тракте стояло существо из гниющей плоти, его глаза светились синим светом, а в руках был длинный охотничий лук. Последним, что я увидел, были клубы дыма, поднимающиеся из-за плеча ожившего мертвеца — там, у самого конца истоптанной поколениями торговцев и солдат дороги, за стенами столицы королевства людей.

Холод. Тьма. Кровь.

Разорванные на куски люди и трупы — целые легионы трупов — пока ещё мёртвых…
Война. В атаку! Агхр-рх-х-х! Рвать! Кусать! Кромсать! УБИВАТЬ!!!
Безумие… Безумие. Безумие!

— А-а-а!

Фух, приснится же такое. Хм, и как я умудрился уснуть в этой яме?


Когда проснулись мертвецы

В чертогах сна из льда и камня во тьме и давящей тиши
Ушедшим жизням крепят ставни не души — только миражи.

Наступало утро. Косые столбы и полоски света медленно забирались в глубокие ямы и впадины, неумолимо рассеивая зловещие тени, затаившиеся в самых дальних их уголках. Просыпались птицы и звери, тихим зёвом или громкой песней приветствуя новый день в ожидании удачной охоты и мирного неба. Деревья качались в такт ветру, размахивая опустевшими чёрными ветвями.

Из вырытой накануне могилы раздался громкий протяжный стон.

— О-о-о-о…

graveyard

У-у, как голова болит. Ничего не помню, когда я успел так набраться? Так, нужно медленно открыть глаза… Паршивое солнце! Больно-то как! Пожалуй, полежу здесь ещё пару минут. А, кстати, где это — здесь?

Длинное худое существо, занимающее едва ли половину дна могилы, пошевелилось, на секунду открыло глаза и с резким выдохом закрыло лицо конечностями, отдаленно напоминающими обычные человеческие руки, укутанные в длинные истрёпанные рукава. Затем повернулось на бок и стало ощупывать пространство вокруг.

Хм, земля снизу, земля справа и слева, да, в общем, кругом сплошная земля. Могила! Какого чёрта?! Если этот сукин сын, мельник, заплатил деревенским идиотам, чтобы закопали меня за то, что мы с его внучкой делали на жёрновах его мельницы в прошлое новолуние, я его голыми руками… секунду, его ведь уже полгода как приступ в могилу унёс. Но кто тогда? Придётся идти разбираться. Эх, а как хорошо спалось!

Существо, всё ещё не открывая глаз, село и упёрлось одной конечностью, укутанной свисающими рукавами, в стену земли. В течение нескольких минут не было слышно ни дыхания, ни шороха его движений. Затем оно открыло глаза и стало осматривать своё случайное пристанище.

Ничего себе могила! Да здесь все четыре метра высоты и широкая, зараза, не упереться в стены. Ну, хоть одежду мне оставили, это радует, только потрепали сильно: висит рваньём старого забулдыги. Ладно, об этом буду думать потом, сначала нужно выбраться. Раскопать стены без инструмента не выйдет, земля промёрзла, пока оставлю этот вариант на крайний случай. Вот если бы здесь камень найти, можно было бы попробовать сделать якорь с верёвкой из моих тряпок. О! Вот это сойдёт за груз. Секунду, это что, челюсть мертвеца? Бр-р, дрянь какая, но ничего другого не видно, придётся потерпеть.

Резкими мощными движениями конечности сорвали длинные изношенные рукава и повисли в воздухе. Обитатель свежевырытой могилы застыл неподвижно в недоумении.

Ч-что это? Мои руки… Длинные когти и гниющая плоть, но я не чувствую ни боли, ни запаха. Нос? Где мой нос?! А челюсть где?! Точно, я же её только что подобрал… Свою челюсть?! Нет, секунду, это какой-то бред. Всё это мне кажется, просто я вчера много выпил, вот и тронулся умом. Или грибов в лесу объелся, помню ведь, что голодный был! Впрочем, я и сейчас голодный. И что вообще делают в таких ситуациях?

Наверное нужно проснуться. Ать! Ну вот, никакой боли не чувствую, это точно сон. А раз сон, можно успокоиться и прогуляться, давно мне такие правдоподобные сны не снились. Да что там, мне вообще сны не снятся. Когда это я в последний раз спал нормально?

Я подобрал свою несчастную челюсть и привязал её к лоскутам рукавов, сплетённым вместе, дело осталось за малым — зацепиться за что-нибудь. Хорошенько размахнувшись и хрустнув парой-другой плечевых суставов (вообще, странно, что они у меня остались, но это же сон — ничего необычного), я выбросил свой самодельный якорь далеко вперёд и вверх. Ничего. Только каких-то птиц распугал: было слышно, как они разлетелись, хлопая своими хилыми крылышками. М-м, жареные крылышки с грибной похлёбочкой… Ещё раз, но теперь в другую сторону. Удача! По крайней мере так сначала показалось, а на деле я зацепил и притащил огромный похоронный венок, давно выцветший и облезлый, но с крепким деревянным основанием. Здорово, теперь я точно заслуженный покойник Тирисфаля. Я попробовал ещё около семи раз, для верности привязав к своей челюсти (ха! а она забавно выглядит, но как-то жутковато) венок, прежде чем каким-то образом зацепился за надгробие соседней могилы. То, что это было именно надгробие, я понял по характерному стуку кости о камень и не спрашивайте меня, где я раньше мог слышать этот стук.

Предельно аккуратно натянув верёвку до состояния струны, чтобы избежать резких рывков при подъёме и проверить прочность якоря, я начал подниматься. Длинные острые когти на ногах очень мне в этом помогли и уже буквально через несколько секунд я смотрел широко открытыми глазами на всё, что было видно с места моей вылазки. А видно было предостаточно: развороченные дома со следами пожара, разбитые в крошку плиты и лестницы старинных склепов, где, очевидно, хоронили больших богачей, груды костей и окровавленной одежды. Я обернулся взглянуть со стороны на своё недавнее убежище и обнаружил тела трёх человек, разорванных, судя по всему, огромными когтями и клыками. Да-а, дела. И почему бы разбойнику раз в жизни не увидеть сон о том, как он объедается от пуза, упиваясь забористым элем в кругу молоденьких барышень и широким жестом выщёлкивая направо и налево золотые монетки. Так ведь нет, надо обязательно трупы, грязь и разруху показывать.

Вдоволь осмотревшись, я поднялся на ноги и пошёл освобождать челюсть, застрявшую между обломков могильной плиты. По пути я немного приободрился. Всё-таки, несмотря на всё это угнетающее зрелище, денёк выдался что надо: солнце светит высоко, птички поют, деревья шуршат — не так уж и жутко на этом погосте. А ещё я попытался предположить, что за история предшествует началу моих сновидений и придумал вот что: по деревне разошлась чума, люди умирали целыми семьями и было решено закопать всех больных разом в одном большом кургане. Крестьяне выкопали огромную яму — не даром она в высоту так выдалась — довели больных жителей дубинками до потери сознания (убивать религия не позволяет, а живыми закопать — это вроде как и нормально), да начали складировать. И вот я один из них, да ещё и первый, раз в могиле больше никого не было. А те три разорванных тела меня сюда бросили, всё сходится. Только вот кто их разорвал — чёрт его знает, может, дикие волки напали, да всех перегрызли. А дома сами жители жечь начали, чтобы с деревни чуму выжечь, а склепы от жара обрушились. Так-то.

Почувствовав себя настоящим гением разведки ШРУ, я собрал вокруг всё, что могло оказаться более-менее полезным (в том числе свою драгоценную челюсть) и пошёл по тропинке, ведущей с этого разбитого кладбища. Буду теперь гулять, пока наконец не проснусь, а там, глядишь, и окажусь в какой-нибудь уютной таверне прикорнувшим на большой и мягкой груди трактирщиковой дочки, ха!

И пусть в забвения покое сыны пребудут и отцы,
Да не прольётся бездны море и не проснутся мертвецы.


Возвращение домой

Не усмирят полночный голод до первой птицы на заре
Ни жар огня, ни лютый холод, ни погребение в земле.

Широкие узловатые дороги вперемешку с узкими тропинками, облетевшие, насквозь продуваемые ветром, леса и буреломы, разбросанные неведомыми силами по окраинам каждого ранее обитаемого уголка Тирисфаля — вот всё, что я встретил на своём пути за целых четыре дня, проведённых в надежде найти хотя бы намёк на разумную и, по-возможности, не очень враждебную форму жизни. Конечно, моё маленькое путешествие не обошлось без встреч с волками, дикими собаками, антилопами и даже с шустрой белкой, которая с завидным усердием пыталась утащить моё ухо себе в нору. Я её, кстати, проглотил целиком. А что? Нормально есть в нынешнем состоянии (которое мимоходом окрестил «криворукая смерть») я не могу: попробуй пожуй без нижней челюсти, а голод с каждым днём всё сильнее, вот и пришлось выкручиваться. Надо сказать, большого облегчения я не почувствовал и вскоре аппетит разыгрался вновь, так что в честь бессмысленно и глупо погибшей белочки устроил небольшие поминки: нашёл её дупло и слопал запасённые на зиму орехи. Что касается волков и прочих попутчиков, то они сначала весьма радостно и громко меня встречали, но затем, почуяв, что свежим мясом здесь и не пахнет, долго подозрительно на меня косились, сопровождая порой по несколько километров.

Занятное дело — пока я шёл к своей неопределённой цели, у меня было много времени подумать и я иногда даже соблазнялся такой возможностью, но не могу сказать, что очень усердно. В первый день, когда я весь из себя свежий и благоухающий, как валенки дворфа, вылез из могилы, я всё ещё пребывал в твёрдой уверенности в нереальности происходящего: бегал по лужайкам, пугал мелких зверушек, лазал по деревьям и пытался оторвать когтистый мизинец на левой ноге (мой сон — делаю что хочу!). В общем, занимался всякими интересными вещами, которых иногда требует неуёмный ребёнок глубоко в душе. На второй день я начал подозревать что-то неладное. В ту ночь я лёг спать в корнях большого ветвистого дуба, уставший и убеждённый в том, что проснусь уже в нормальном, «настоящем» мире. И вот тут моя теория дала сбой. Я не только не проснулся в своём родном, красивом и живом теле, но и обнаружил, что этот мир приобрёл совершенно иные краски! Всё стало каким-то тусклым, но в то же время некоторые вещи стали сильнее выделяться на общем фоне: внутри деревьев жёлтыми туманными нитями плыли соки, красными точками бегали муравьи и термиты, вязкими синими кляксами виделись следы, оставляемые крупными животными, а кровь их я не только видел как слепящую белую массу, но и ощущал новым, непонятным пока ещё чувством. Появилось острое желание попробовать всё светящееся на вкус, но ничего солиднее ежа поймать не удалось — на вкус он оказался отвратный.

Моя челюсть всё ещё мёртвым грузом оттягивала карман, а немного позже, когда мне захотелось прикрыть от яркого солнца глаза, я понял, что они остались где-то среди тех самых корней. Видеть хуже я почему-то не стал. Моё тело на ходу разваливалось на части и на третий день я не на шутку испугался неминуемого конца: стало по-настоящему страшно провести чёрт знает сколько времени в виде одной-единственной головы, скатившейся в какую-нибудь яму при случайном неосторожном движении, так что я размотал свою верёвку из кусков рукавов и сплёл из них что-то вроде шарфа. Затем очень плотно обмотал им шею (прикрыв заодно и отсутствующую нижнюю челюсть, чтобы первый же встречный человек не сверкнул на прощание пятками, улетая за горизонт) и перевязал на груди. Вроде хорошо получилось. Как появится возможность, придумаю что-нибудь получше.

Весь четвёртый день я провёл в пути. Никуда не сворачивал, ничего не рассматривал, брёл себе и брёл вперёд, сгорбившийся, голодный и бесконечно уставший. Пока не уткнулся в ориентир на развилке, на котором коряво, но глубоко были вырезаны направления: налево — «Мельница Агамондов», направо — «Брилл».

Брилл! Неужели я дома? Всю усталость как рукой сняло, я облегченно вздохнул и с новыми силами двинулся вперёд. Вскоре из-за деревьев показалось небольшое озеро, так хорошо знакомое мне с детства, и посевные поля. Они были пусты, но это не удивительно — сейчас холодная пора года, я это точно понял по поведению птиц и зверей, несмотря на то, что сам холода не чувствовал. Должно быть, поздняя осень, так что на урожай нечего и надеяться. Пристально осмотрев знакомые места и окунувшись в слегка покрытое ледяной плёнкой озеро, чтобы смыть все неприятные запахи и хоть немного привести себя в порядок перед встречей с людьми, я отправился в сторону поселения. Одежду я тоже постирал, лишним не будет.

***

Два тощих почти разложившихся мертвеца с неестественной силой вонзали лопаты в землю у старого покосившегося надгробия и шептали что-то на своём непонятном языке.

— Я тебе говорил, что он тоже из наших, а ты мне что? Не тут их всех хоронили, а там — тьфу. Безмозглый. — Мертвец резко обернулся к своему собеседнику и его глаза вспыхнули ярким жёлтым светом.
— Да успокойся ты, дважды не помрёт. Подумаешь, полежал с денёк, зато освоился, отдохнул.
— Ты если сейчас не заткнёшься, я тебя сам закопаю и будешь денёк отдыхать, понял?
— Да понял я, понял.

Скребки лопаты о твёрдую промёрзшую землю, резкие, словно удары плети, эхом отражались от мраморных плит открытых настежь склепов и разносились на многие мили вокруг, разбивая тишину лунной ночи. Внезапно одна лопата замерла в воздухе и вторая сразу последовала за ней. Четыре желтые точки маленькими солнцами разгорелись в темноте и из глотки мертвеца вырвался короткий шипящий звук.

— А это кто?

moon_graveyard

 


В обществе мертвых

Не стой у могилы старинной напрасно,
Цветы оставляя, и слёзы не лей:
Живое с истоков над смертью не властно,
А мёртвое дважды не встретится с ней.

Несмотря на то, что ночь выдалась тёмная — капризная луна постоянно норовила спрятаться за редкими, но внушительными облаками, — окружающие пейзажи я видел прекрасно и ещё на подходе к родному городу стал замечать некоторые странности. Тот средних размеров забор, по узкому навершию которого мы с сыном кузнеца любили ходить в детстве (пока кто-то в конце концов не шлёпнется) куда-то делся, а на его месте появилась внушительная, метра два толщиной, каменная стена, укреплённая деревянными и металлическими балками со всех сторон. По периметру стены виднелись сторожевые башни с горящим в бойницах странным зелёным огнём и тонкие высокие тени, едва ли различимые зрением обычного человека. Если честно, мне стало очень не по себе. Просто я очень предусмотрительный и осторожный комплект просроченного мяса, а значит, мне туда не нужно, зайду как-нибудь в другой раз, а пока потихоньку назад…

brill

— Стой!

Какое-то странное шипение раздалось прямо за спиной. Почему-то показалось, что кто-то обращается именно ко мне, да ещё и остановиться просит. Ага, уже стою! Резким прыжком я отскочил в сторону (вдруг ещё и прицелиться успели) и принялся удирать с такой скоростью, что бедные спринтеры Златоземья от досады кусали бы локти, и хорошо, если только свои! Я бежал изо всех сил и был уверен, что догнать меня невозможно, особенно учитывая начальный отрыв, но буквально через несколько минут краем оставшегося уха услышал быстрый топот справа и слева. Обернувшись, я от неожиданности чуть не распластался на земле: за мной бежало два совершенно гнилых человека! И я говорю не об их моральных качествах, они действительно были такими же насквозь прогнившими мертвецами, как я. Только почему-то бежали с лопатами наперевес.

— Чего вам?! — с неожиданным надрывом голоса, прижав свободной рукой свою многофункциональную нижнюю челюсть к верхней (что было довольно сложно сделать с учётом крепко намотанного шарфа), спросил я у того, что слева.

Мертвецы на бегу удивлённо переглянулись, что-то прошипели и другой, тот, что бежал справа, обратился ко мне уже на моём языке.

— Остановись, давай поговорим. — сказал он, абсолютно не сбив дыхания (похоже, вдохнуть ему пришлось только чтобы что-то произнести).

— Нет уж, спасибо, мне и так хорошо! — двигать челюсть на бегу, чтобы произносить сколько-нибудь вменяемые звуки было ужасно трудно.

— Да не глупи ты, мы так можем всю ночь бежать.

— А потом и утро, и день, и так до новолуния, — присоединился другой.

— Это почему же только до новолуния? Я бы с удовольствием устроил полугодовой марафон! — я старался говорить как можно более непринуждённо и не показывать, что на самом деле ужасно устал. Получалось из рук вон плохо.

— Да нам бы работу к тому времени доделать, сроки, — он многозначительно улыбнулся, обнажив металлические (да-да, я специально присмотрелся!) клыки.

— Так что же вы за мной бегаете, раз у вас сроки?

— А ты и есть часть нашей работы, — снова включился в разговор правый и почему-то тяжело вздохнул.

И вот тут я серьёзно испугался. Мало того, что за мной два мертвеца с лопатами гонятся, так у них на меня ещё и планы какие-то есть. Волосы на голове встали дыбом и это придало мне сил ещё на две минуты непрерывного бега. Мои устрашающего вида спутники всё это время деликатно молчали. Наверное давали мне время осознать, смириться и всё такое. Ну нет, я должен что-нибудь придумать!

— Вы сожрёте мои мозги?

Они снова переглянулись, посмотрели на меня и начали дико гоготать, да так, что сбавили темп, а затем и вовсе остановились, хлопая друг друга по плечу. Мягко говоря, я сильно удивился, но так как это была единственная возможность сделать передышку (бежать от усталости я уже не мог), тоже остановился на приличном расстоянии от них и активно переводил дыхание.

— Чего ржёте?

Один из них издавал непонятные шипящие звуки, а сквозь дырку в его груди постоянно доносился свист, отдалённо напоминающий смех прокуренного завсегдатая кабаков и трактиров. Другой вёл себя более сдержанно, всего лишь улыбаясь во всю свою металлическую челюсть и держась за плечо напарника.

— Да так, — со скрежетом ответила челюсть.

— На что нам твои мозги? Они небось уже высохли давно, да рассыпались повсюду — поди собери.

— Ну и чего вам нужно? И что лопатами будете делать?

— Лопатами? — Он удивлённо посмотрел на свою лопату, словно и забыл, что бежал с ней всё это время. — Так это, не бросать же инструмент казённый, мало, что ли, любителей забрать чужое?

— А бежим, потому как дело к тебе есть — присоединился, отдышавшись, другой мертвец. — Задание у нас такое — откапывать кадры, а кто сам откопался, тех к начальнику вести. — Слегка пожав плечами, он воткнул лопату глубоко в землю и опёрся на неё руками, словно ожидая от меня чего-то.

— А кто он, ваш начальник?

— Да вроде бы доктор бывший. Может, тебе челюсть новую пришьет, если хорошо попросишь — без неё-то ходить совсем не дело. Ать! — стукнул он металлическими зубами, как бы хвастаясь жутковатым имуществом.

— А не обманете?

— А что нам с тебя взять? Ни ограбить, ни сожрать — труп трупом, через пару дней совсем развалишься. А так работу тебе найдём — будешь полноправным членом большой мёртвой семьи, хе-хе. Люди тебя всё равно уже не примут, только на вилы насадят да сожгут, — тут он посмотрел будто бы сквозь меня и о чём-то глубоко задумался, — ну так что, идёшь?

Я прикинул в уме все возможные альтернативы: бежать некуда, если захотят, всё равно догонят; ни одно живое существо меня и в самом деле к себе не примет, а на костре гореть совсем не хочется; и, знаете, если совсем откровенно, так мне осточертело за эти четыре дня слоняться одному без всякого дела!

— Иду!


Новая жизнь мертвеца

Льётся полночный сумрак в лунную чашу, полный
Криков и тени чёрной, словно извергся ад.
Дьявола страх по венам слепит, в сосуд бездонный
Хлопьями оседает Богом забытый прах.

В детстве я очень любил проказничать. Ради забавы мог размазать по себе с десяток помидоров и притвориться мёртвым, чтобы напугать возвращающегося с рыбалки старика-соседа. Или устроить засаду на девчонок у реки после стирки. Потом мне обычно влетало, потому что чистой одежды после таких засад не оставалось и в помине, но девчонки почему-то не прекращали ходить той же дорогой. А ещё, помню, забрался на самое высокое дерево в деревне, которое росло у дома бабки-знахарки (ох, и любила она его) и бросался оттуда в прохожих огромными шишками размером с кулак. Они в ответ и грозились, и пытались попасть в меня с земли, но наверх не лезли: мало кто мог потягаться со мной в ловкости на дереве в то время. Так я и сидел там почти до утра, пока особо обиженные не расходились по домам. Да, детство у меня было отличное, но в какой-то момент что-то пошло не так. Сейчас я уже не могу вспомнить, с чего это началось, кто или что стало ориентиром, окончательно превратившим меня в настоящего разбойника, но что-то всё-таки случилось и я стал тем, кем стал. В конце концов, где были бы все эти доблестные честные рыцари, прекрасные пленённые принцессы и прославленные герои, если бы не такие, как я? То-то же, нет добра без зла. Хм, какая мысль… так значит, я не просто наглая рвань в обносках, которая грабит всё, что движется, а страж равновесия между добром и злом! Во как!

Я лежал на холодной плите в тёмной комнате и, размышляя обо всём случившемся, пытался разглядеть паутину на потолке. Ладно, на самом деле это была совсем не комната, а обычный склеп с обычным живым мертвецом, коих тут сотни. Раньше они здесь покоились, теперь «живут». По крайней мере пытаются.

С тех пор, как я самоотверженно решил пойти за моими преследователями, прошла наверное неделя, а может и много больше: сложно следить за временем, когда ты не способен спать и нигде нет ни часов, ни чего-либо отдалённо их напоминающего. Впрочем, пусть бы они и были, вряд ли мне было бы какое-то дело. Я мертв, куда теперь спешить? Плохо только, что голод никуда не пропал. И это странно, ведь мой желудок, как я и подозревал, давно сгнил и вряд ли когда-нибудь будет в прежней форме. Когда меня привели в это странное место (среди руин которого я отчетливо различал великие памятники и шпили королевских башен столицы Лордерона), я долго не мог прийти в себя, так всё здесь было необычно. Своим новым зрением я видел смутные тени, парящие высоко над стенами, тревожные зелёные огни, которые не давали тепла и не гасли от дождя, огромных летучих мышей, на которых можно было различить человеческие силуэты и самых разных мертвецов, бродящих туда-сюда: кто без руки, кто без ноги, а кто и без головы, бр-р. Кстати, челюсть мою мне приделали! Ребята с лопатами сразу отвели меня к какому-то дряхлому старику в мантии с перекошенным лицом и горящими красными глазами, который выхватил её у меня из рук и буквально за пару минут вшил на место какими-то очень прочными чёрными нитками. Он не сказал при этом ни слова, только оглядывал с головы до ног (наверное искал себе запасные части), так что я буркнул что-то вроде благодарности и быстренько свалил, пока была возможность, ну его…

В стремлении опробовать свою старую многострадальную челюсть, наконец возвращённую на своё законное место, я стал расспрашивать своих спутников обо всём, что приходило в голову. Первым делом я спросил, где можно поесть, потому как голодный был просто до смерти (и ничего тут смешного!), после чего они провели меня узкими переулками, по большей части образованными обвалившимися стенами и колоннами, в просторный зал с высоким потолком, уставленный длинными дубовыми столами, и пригласили присесть. За столом была расставлена пустая посуда и местами сидело несколько таких же голодных бедолаг. Все они чего-то ждали и я вопросительно посмотрел на одного из моих сопровождающих.

— Сейчас всё будет, раньше расписания нельзя.

Так мы посидели ещё с десяток минут, а затем я услышал колокол. Такой родной и знакомый звон, как будто я всё ещё маленький мальчик, играющий на улице недалеко от деревенской церквушки. Странное чувство. Вслед за звоном распахнулись двери этого большого зала и четверо человек (да, это были обычные живые люди, разве что напуганные до смерти) внесли глубокие котлы и, поставив их на стол, стали разливать суп подозрительного зелёного цвета по тарелкам тех, кто сидел за столом. Прочая пустая посуда так и осталась пустой.

— Что это? Это вообще съедобно? — я попытался понюхать то, что мне принесли, но уже в который раз вспомнил, что носа у меня больше нет.

— Да не бойся, мы же не варвары какие-нибудь и большинство из нас даже не каннибалы, — с ухмылкой ответил мне один.

— Понятно. Я это учту, — есть мне, само собой, не перехотелось, но подозрений прибавилось.

Я взял у тарелки ложку, по цвету и ощущениям напоминающую серебряную — хотя мне и не часто приходилось такими пользоваться — и, зажмурившись, попробовал суп на вкус. Он оказался вполне неплохим, да что там неплохим! Я слопал его за минуту и попросил ещё три добавки, потому как ребята сказали, что денег с меня брать не станут. Пока я ел новые порции, аппетит понемногу уходил и я уже был способен разговаривать и расспрашивать дальше. Тут-то я наконец додумался спросить, как зовут двоих добродетелей, которые носятся со мной, как с маленьким ребёнком. Оказалось, что имена свои они забыли, как и большинство пробудившихся мертвецов, но придумали себе новые: один стал называть себя Кадд, другой — Варн. Рассказали мне о том, что вообще произошло и почему я вдруг проснулся, будучи мертвым. Это был долгий и интересный рассказ о войне Короля Лича, королевстве Лордерон, плети, госпоже Сильване, Отрекшихся и много о чём ещё, что я уже и не вспомню, но суть я тогда понял ясно: ни моя жизнь, ни жизнь всего нашего мира уже не будет прежней, придётся приспосабливаться к тому, что есть.

Ну, а дальше всё пошло как-то совсем обыденно (если не задумываться обо всём этом безумии живых мертвецов): Кадд и Варн объяснили мне основные устои их общества, рассказали, чем я могу заниматься, а чем мне заниматься категорически нельзя, какую можно найти работу и на что тратить деньги в моей мертвой жизни, кроме еды и пришивания отвалившихся частей, а ещё поговорили с местным управителем о предоставлении мне незанятого уютного склепа, где я могу спокойно лежать в одиночестве, отдыхать и думать обо всяком, как например сейчас. Всю неделю я искал, чем заняться: пробовал и помогать по строительству, и рубить лес, и ловить рыбу, и даже поработал немного подмастерьем у того странного доктора, пришивая руки и ноги на место, но радости всё это мне не приносило и я снова искал что-то новое для себя, пытался найти своё призвание. К сожалению, этого так и не случилось, но я уверен, что есть ещё много разных занятий и одно из них точно придётся мне по душе, надо только хорошенько поискать. А если и не найду, что же, буду заниматься хоть чем-нибудь сносным, ведь идти мне больше некуда. Эх, не был бы я разбойником в прошлой жизни, глядишь, и не помер бы так глупо, да и умел бы что-нибудь, а то всё, за что не брался, делал весьма посредственно, даже как-то стыдно было перед мастерами (представьте себе, стыдно разбойнику!). Ну да ладно, хватит жаловаться, попробовать, что ли поспать? Мне это, конечно, теперь не нужно, но и время девать некуда, так что можно провалиться в небытие на пару часов.

***

Неестественно бледная полная луна освещала гранитные стены и бойницы высоких дозорных башен, серое вороньё кружило над руинами великого города и крикливым своим карканьем возвещало о торжестве разрухи и разложения. Два высоких силуэта в чёрной плотно сбитой походной одежде подошли к мраморной плите, наполовину закрывавшей вход к старому склепу и встали по обе стороны от неё, не произведя ни звука своим приближением. Длинная худая рука в чёрной кожаной перчатке выхватила из-за пояса потрёпанное серое письмо с красной печатью и положила его на полу за перекошенной плитой, её обладатель повернулся к своему спутнику и прошептал несколько слов на странном шипящем языке:

— Думаешь, он спит?
— Возможно.
— Почему не зайти и просто не сказать, зачем все эти письма?
— Таковы правила. Никто не должен знать сверх того, что требуется, в том числе и наши лица.
— И что, просто уйдём? Что там хоть написано, в письме?
— Таковы правила, — улыбнулся один неизвестный и на миг в темноте блеснуло металлическое отражение полной луны.


Луна в мешке

Не открывай покойнику глаза,
В них яд смертельный, рвущийся наружу:
Предсмертная горячая слеза
В небытия катящаяся стужу.

Когда я проснулся, а точнее, выпал из того странного состояния небытия, которое сложно назвать и сном, и чем бы то ни было ещё, стояла глубокая ночь. Я слышал, как за каменной стеной моего пристанища стрекочет всякая живность, смутными разноцветными дымками видел сквозь неё змей, кротов и каких-то странных птиц, скорее напоминающих летучих мышей, а вот луну разглядеть не получалось. Единственным признаком того, что она ярко освещала своим безжизненным светом окрестности и стены склепов, была маленькая белая полоска, разделившая мраморный пол на две одинаковые части, прямо посреди которых на широкой плите старого саркофага лежал я.

Медленно протянув руку, чтобы свет упал на неё, я почувствовал мягкое успокаивающее тепло. Может, это воображение разыгралось, а может и нет, но тепло казалось самым настоящим и таким приятным, что, предложи мне кто-нибудь выбор, я не задумываясь заменил бы и солнечный свет на нечто подобное. Так я себе и лежал, пока полоска не сжалась в еле различимый луч и не растворилась вовсе, оставив меня в привычной уже темноте. Я поднялся, с громким хрустом расправил костлявые плечи и оглянулся вокруг: все углы заросли паутиной, на полу валяется костяшка большого пальца, а из трещин повсюду проросла трава. Да-а, тут бы не помешало убраться. Завтра. Может быть.

Подойдя к импровизированному — из сложенных как попало камней — столу, на котором хранил все свои тряпки, я выудил оттуда и накинул на спину купленный недавно у местного торгаша простецкий плащ, скроенный из обычного льна, с завязками-шнурками, отдалённо напоминающими двух тоненьких дохлых змеек. На витрине, конечно, были варианты получше, но перед кем мне красоваться? Укрыл кости, чтобы людей не пугать (до сих пор часто их вижу бегающих по каким-то делам, ошалелых от страха) — и хорошо, да и привычнее так: вроде как ностальгия по тем временам, когда я ещё мог чувствовать холод и прочие неприятности, которые может преподнести погода. Помимо плаща на мне было надето не так уж много вещей: отвратного зелёного цвета старая рубаха из плотного джута, такие же старые и потрёпанные чёрные штаны, пара тугих кожаных браслетов (их я купил вместе с плащом — чтобы кости ходуном не ходили) и среднего размера коричневые сапоги с огромными дырами от когтей, проделанными мной в первый же день приобретения. Их я, кстати, не покупал: Вард как-то зашёл в гости и просто отдал мне. Сказал, что они с Каддом случайно откопали настоящего мертвеца. Ну, то есть совсем мёртвого, мертвее некуда. А чего добру пропадать?

Зеркала у меня отродясь не было и в прошлой жизни, а о том, чтобы заиметь его в склепе и мечтать не приходилось, так что я слабо представлял, как выгляжу со стороны, но надеялся, что более-менее прилично, потому как ни смешков, ни упрёков на улице не слышал. Вообще, интересное явление — мода. Помню, в прошлом — как будто это было тысячу лет назад — когда я поджидал неосторожных (вернее даже сказать скупых на охрану) торговцев на тракте, проходящем через лес, я часто видел проезжающих по делам влиятельных людей в сопровождении целого взвода тяжеловооружённых конников. Люди эти, понятное дело, сидели в больших, до смешного ярко раскрашенных, каретах, но иногда выходили наружу: кто по нужде, кого укачивало, а кто-то просто хотел воздухом подышать — и тут я наблюдал самые невероятные наряды, модные среди богачей. Чего там только не было: и расшитые золотом платья на мужчинах, и утыканные самоцветами шапки, размерами больше голов их обладателей, и плащи, которые не прекращали выпадать из кареты вслед за вышедшим даже когда тот отходил на добрые тридцать метров. Мне это казалось совершенно безумным и неудобным, но я всё же представлял себе цену этих вещей и мечтал когда-нибудь ощипать далеко зашедшего в лес модника. Само собой, ничего такого не случилось. И к чему это я? Да ни к чему, просто хочу сказать, что все эти тряпки такая же бессмыслица перед лицом смерти, как и всё прочее.

Отряхнув целое облако пыли, осевшее на вещах за ночь, я вышел из склепа. Лунная безоблачная ночь улеглась на город, было отчётливо видно каждый камешек, каждую травинку вплоть до самого горизонта, слегка выдающегося за створками закрытых городских ворот. Я знал, что воздух сейчас по-утреннему свеж и прохладен, что ветер гуляет по полям за стенами, скользит по перекошенным крышам города и задувает в узкие щели и трещины зданий, что еле заметно моросит дождь, поблескивая крохотными каплями в лунном свете, и что можно почувствовать, как они оседают холодными льдинками на коже. Знал, но не чувствовал. Да, с тех пор, как я понял, что потерял многие чувства, отличавшие во мне живого человека, прошло уже много времени, но я всё ещё не привык. Да и как тут привыкнуть? Мне даже дышать теперь не нужно, а ведь хочется, чёрт возьми! Вот так живёшь изо дня в день и даже не замечаешь всех тех неуловимых деталей, которые дают тебе ощущение того, что ты жив, а стоило всего один раз умереть — и на тебе, всё пропало, будто душу вынули. Ну ладно, хватит этой философии, всего-то погулять вышел. Где здесь у нас поесть можно в такое время?

Обогнув ту самую столовую с колоколами, в которой я теперь часто обедаю с ребятами, я отправился в сторону рынка. Столовая открыта только днём, да и рынок официально не работает, но там всегда кто-нибудь найдётся, иногда и еду продают. На этот раз я увидел только двух Отрекшихся. Кстати, сам я толком не знаю, что это значит, но Кадд как-то сказал, что все мы теперь Отрекшиеся — те, кто умер и восстал из мёртвых, так что теперь я могу нас всех так называть, по крайней мере звучит неплохо. Так вот, насчёт тех двоих. Один торговал нитками, скобами, повязками и прочими вещами, необходимыми для поддержания некоторых частей тела в относительной близости со всеми остальными — серьёзная, между прочим, проблема! — а у другого были разложены на широком куске ткани различные канцелярские товары: бумага, чернила, перья, пара самодельных ножниц и ещё несколько непонятных инструментов. А ещё были печати с разными символами, среди которых я не увидел ни одного знакомого. Еды никакой не было, но, если честно, я и не был серьёзно голоден, просто дань привычке что-нибудь жевать на прогулке, да хотя бы и тростинку какую-нибудь — думается легче. Так что я отломал от первого встреченного куста веточку и с упоением принялся её грызть.

Понимая, что до утра осталось ещё несколько часов, а время девать некуда, я решил пройтись вокруг города и осмотреть места, которые до сих пор не видел. Первым делом отправился на главную площадь — нет, само собой, уж на главной площади я был уже много раз, но меня интересовал небольшой переулок, который начинается чуть дальше. Почему-то никто из Отрекшихся туда не ходил, а я, знаете ли, очень люблю бывать во всяких необычных местах, куда кого-то по тем или иным причинам не пускают. Так что следующие двадцать минут я шёл именно туда, а по прибытии осторожно и по возможности незаметно прошмыгнул в сам переулок.

То, что я увидел, меня поначалу разочаровало: те же покосившиеся здания, та же мощёная дорожка и валяющиеся тут и там каменные глыбы, служившие памятниками разрушенной архитектуры, но потом я заинтересовался больше, потому как услышал в конце переулка какое-то странное оживление, которого давно не встречал среди себе подобных. Как-то не принято у мёртвых по-настоящему веселиться, кругом по большей части равнодушие и уныние. А здесь что-то было не так.

Я подкрался к приоткрытому окну двухэтажного здания, фундамент которого до того ушёл в землю, что мне пришлось чуть ли не ползком ползти, чтобы меня не заметили, и прислушался. Изнутри доносилась немного нескладная, но задорная песня, которую, судя по громкости и разобщенности хора, пело около двух десятков человек. Из-за производимого ими шума я не очень понимал, о чём сама песня, но слышал некоторые обрывки. Вот примерно то, что я слышал:

…не постоим за суровой расплатой,
Ждут королевские *шум* нас!
Кто не рождён для работы с лопатой,
В наших рядах будет *шум* тотчас!

— *шум*!?
— У Короля!
— Кто *шум*!?
— Это не я!
— Что мы ответим!?
— Наша земля!

На-а-а-а-ша земля-я-я!

Сказать по правде, я не очень понял, о чём эта песня, но начал догадываться, кто её поёт, а для подтверждения своих слов решил заглянуть в приоткрытое окно, которое внезапно широко распахнулось именно в тот момент, когда я начал в него выглядывать. Удар пришёлся по голове, я услышал, как что-то хрустнуло у меня в шее, и упал навзничь. Всякие попытки подняться завенчались полным провалом — моё тело упорно отказывалось использовать тщательно изученные за прошедшие годы законы перемещения в пространстве и придумало какие-то свои: вместо низа был верх, левая рука оказалась мизинцем правой ноги, а половина всего остального и вовсе не слушалась, так что я так и лежал беспомощно, пока не увидел, как моё бедное тело укладывают в плотный мешок, в котором отчётливо ощущается недавнее присутствие свежей картошки.

Вот она светит мне, полная луна, усеянная большими чёрными пятнами, наверное она огромный кусок сыра, который кто-то повесил на небо, и он всё падает и падает тысячи лет, потому как повесили его очень высоко и непонятно зачем, а теперь ждут, когда же наконец спустится — грандиозное недоразумение! — а вот её больше нет.

И полная темнота.


Побег

Я уходил с рассветом на войну,
Чтоб одолеть проклятия и беды,
И паладины верили: приду
Укутанный в регалии победы.

В походах сны крепили стойкий дух:
Враг отступал от авангарда света —
Война без крови, льющейся из рук,
Война, не осквернившая обеты.

И мы пришли в пылу святых идей
О превосходстве нашей ярой веры
На осквернённых полные полей
Оставленные дворфами карьеры.

Померкли тучи в тот же самый миг,
И заскулила злобная собака:
Мы видели на сотни сотен лиг
Тьму мертвецов, несущихся в атаку.

Недолго длилась битва, а к концу
Мы победили — в этом нет сомнений —
И на закате я вернусь к отцу
С моим отрядом, полным привидений.


— Аха-ха! Давайте ещё осеннюю!

— Да ладно, Олаф, смотри, как всех уморило. Иди лучше воздухом подыши, а то красный, как перезрелый помидор.

— Я?! Да я себя отлично чувствую! Даже и не выпил ещё толком! Ну, ладно, отойду по нужде.

Низкий худой человек, одетый в самую обыкновенную крестьянскую одежду, по большей части состоящую из сшитых вместе старых тряпок, подошёл к едва приоткрытому окну и, не рассчитав силы, толкнул его наружу. Послышался глухой стук дерева о что-то твёрдое, а затем под окном раздался громкий шлепок.

— А чтоб меня лопатой в зад! Малфор, иди сюда скорей!

Толстый волосатый дворф нервно засуетился за большим столом. Меньше всего в теперешнем состоянии ему хотелось двигаться. Общий гул толпы немного притих, но тут и там всё ещё слышались пьяные разговоры.

— Чего тебе? Если раму сломал, чини сам, я ставни крепил на прошлой неделе.

— Да нет же, тут другое… Мужики, нам конец! — человек стал медленно оседать на пол, прикрывая лицо руками и судорожно всхлипывая.

Сидевшие за столом люди, сообразив, что дело серьёзное, смолкли и подошли к открытому окну. Один из них выглянул во двор и от неожиданности мгновенно отпрянул назад.

— Отрекшийся! Ты его что, убил?!

— Да как же его убьёшь, мёртвый ведь уже! — ответил ему другой выглянувший.

— Смотрите, у него рука шевелится.

— Это всё предсмертные судороги, я такое у тётки своей видел, когда она концы отдавала. Не жилец он больше. Вон, даже глаз уже нет.

— Да что ты мелешь, не видел разве, как они по городу ходят: им хоть одну голову оставь, всё ж выживут, гады!

— Олаф, ты что с ним сделал? Как он вообще сюда попал?

— Мужики-и-и-и-и, я не хотел, мужики… Я же просто это… Мне же отлить только, а тут он… Я ему створкой и врезал промеж глаз! Как же так-то, ведь порежут нас всех теперь, а потом в суп… Я не хочу в суп, мужики, я жить хочу! — человек стал неуверенно подниматься с пола и продвигаться к выходу, растирая ладонями мокрое лицо.

— Ну-ка, сидеть, не хватало нам тут истерики, — крепко сбитый широкоплечий дворф одним движением руки усадил человека обратно на пол и пригрозил огромным кулаком, — выбор у нас теперь не велик. Если оставим его здесь, другие найдут и решат, что мы на него напали, а тогда нас всех без разбору под нож. Надо его спрятать, пока не решим, что дальше делать. Генри, тащи мешки из погреба!

— Так ведь там запасы наши!

— Я тебе что сказал? — дворф повернулся к человеку и в его глазах стали отчётливо различимы огни тысяч кузен Стальгорна, — принеси пустые мешки.

— Уже иду.

— Остальные к окнам, да смотрите, чтобы нас не увидел никто — отвлекайте, если будет нужно. Ставни закрыть, огни погасить и молитесь всем своим чёртовым богам, чтобы ни один Отрекшийся не решил сегодня ночью прогуляться по нашему переулку!

— Вот, я всю картошку на пол высыпал, — трясущимися руками Генри протянул два пустых мешка дворфу.

— Ладно. Эй вы, давайте со мной, прикрывайте с улицы, пока я его упаковывать буду, и чтобы ни звука.

В небольшом перекошенном доме с увязшим глубоко в земле фундаментом разом погасли все огни и стихли все звуки. Еле слышно скрипнула входная дверь и из проёма, подгоняемые страхом и шёпотом впереди идущего, вышли четыре силуэта. Трое встали у стены, закрыв собой открытое окно со стороны входа в переулок, четвёртый же достал из-за спины два больших мешка и принялся натягивать их на лежащее на земле тело: первым делом накрыл голову лежачего, прикрывая своё лицо раскрытой ладонью, в другой мешок уместил ноги. Наскоро завязав оба мешка верёвкой на поясе, он закинул костлявое тело на плечи и быстрым шагом пошёл назад. Остальные постояли ещё с минуту, осматривая переулок, и двинулись следом.

— Ну вот, — дворф бросил укутанное тело на пол и повернулся к собравшимся вокруг, — что делать будем?

— Так может ему голову размозжить? Уж так-то точно убьём, а дальше разнесём по частям, когда погонят на рубку леса, да закопаем там.

— А вдруг кто знал, что он сюда пошёл? Да и когда искать станут, всё равно сюда придут с нас спрашивать.

— Верно. От всех следов тут не избавишься.

— И что тогда? Ни убить, ни отпустить. Даже спрятать нельзя, найдут как пить дать.

Люди, задумавшись, замолчали. За закрытыми ставнями туда-сюда сновал ветер, насвистывая знакомые всем с детства мелодии, звучащие особенно зловеще на фоне огромной полной луны, низко опустившейся над городом. Далеко в переулке слышался иногда топот шагов и стук колёс телеги, развозившей самые разные вещи — от почты до обыкновенного мусора — по городам, захваченным нежитью. Из дальнего угла дома послышался твёрдый уверенный голос:

— А тогда у нас один выход — бежать. Всё равно нашей жизни здесь грош цена: сплошь чёрная работа, никакого отдыха, кроме как по ночам, обращаются, как с животными или рабами, да ещё каждый день кто-то пропадает. Я даже слышал, что этот их доктор над нами опыты проводит — заразу какую-то пробует. И что, мы ждать будем, пока нас перебьют, словно скот? Давно было пора решиться. Кто со мной?

Со всех сторон посыпались возгласы согласия, люди поворачивались и хлопали друг друга по плечу, ища поддержки и одобрения. Многие давно мечтали вернуться в родные земли, но мало у кого хватало смелости решиться на подобный отчаянный шаг. Несколько хмурых дворфов стояли в стороне и никак не реагировали на происходящее. Когда возгласы прекратились, один из них громко обратился к собравшимся:

— И как мы, по-твоему, сбежим, Барт? Ты видел их стены и дозорные башни с бойницами? Видел, как днём и ночью там горит, не затухая, колдовской зелёный огонь? А я видел. И как сейчас помню тех безумцев, что пытались сбежать. Их сожрали, Барт. У меня и тех, кто в то время был в городе, на глазах. Заживо сожрали, а кости собрали и бросили в телегу, которая уехала в сторону рынка, — дворф медленно опустился на свободный стул и залпом выпил кружку самодельной наливки из рябины.

— Тех было всего двое, а нас два десятка. Если кого-то и схватят, другие смогут убежать. Выбора у нас всё равно нет.

Снова среди собравшихся раздался тихий гул одобрения и согласия. Люди расселись по местам за столом и стали между собой обсуждать предстоящий побег. У кого-то дрожали руки, другие не могли найти себе места, многие пили без остановки, стараясь набраться храбрости: все они бесконечно боялись нежити, не понимая ни её языка, ни мотивов, зная лишь то, что когда-то каждый мертвец был таким же, как они, живым человеком.

— Раз уж мы собираемся бежать, что нам с ним делать? — среднего роста человек в натянутой на уши крестьянской шапке пнул лежащего на полу мертвеца туда, где предположительно находилась его голова.

— Нужно от него избавиться, чтобы он ничего не рассказал тем, кто пойдёт по нашим следам.

— Правильно! Я бы их брата и вовсе на куски порезал за наши убитые семьи! — прокричал из-за стола пожилой человек с усами и бородой.

— И за сожжённые города и деревни! — присоединился к нему другой.

— Да!

— Убьём гада!

Толпа, обезумевшая от клокочащей в сердцах ярости, смешанной с окутавшим их страхом перед предстоящим побегом, набросилась на лежащего мертвеца и принялась избивать его всеми возможными способами: в ход шли и кулаки, и ботинки, и стулья, а один дворф взялся поднять стол, но упал без сил, пытаясь это сделать, и уснул на полу — он был слишком пьян для подобных подвигов.

Частые глухие удары доносились из-под стола, оттуда, где лежал связанный Отрекшийся. Люди били его изо всех сил, утоляя свою жажду мести за всё, что раса нежити сделала с их миром, за все убийства и мародёрства, совершённые в пекле долгой и беспощадной войны против Альянса. Каждый вспоминал самые страшные эпизоды войны из своей жизни и убеждал себя, что мстит тем, кто совершил с ним все эти ужасные вещи, тем, кто обрёк его на жалкое рабское существование в плену у полуразложившихся мертвецов, в постоянном страхе за свою жизнь, за жизнь своих друзей и страхе перед неизвестностью — что же сейчас за этими стенами, не могло ли так произойти, что нежить уже захватила весь знакомый им мир и теперь они последние живые люди на земле? Ответа никто не знал, и оттого только шире становились замахи, сильнее удары, и злее лица.

И в этом гвалте, нараставшем всё больше и больше, никто уже не был способен заметить, как в избиваемом теле хрустнул от удара, возвращаясь на своё прежнее место, четвёртый шейный позвонок, а за плотной мешковиной, непроницаемой для обычного людского зрения, растекалась на мёртвом лице зловещая улыбка.


Пат

…тысячи страшных лиц оставлял эпохам,
Сотни имён имел, но они все врут:
Я прихожу перед самым последним вздохом —
Только тогда живые верно меня зовут.

Шёпот, возня и пыль. А ещё этот легко узнаваемый всяким разбойником звук, когда по земле шаркают босые ноги. К таким мелочам учишься прислушиваться, грабя склады или стойла: один звук — и испаряешься с тем, что успел сложить в карман; или скачешь на самом упитанном жеребце вдаль под громкое ржание и яростный мат конюшенного. Сколько коней я украл за свою жизнь? Три, а может, немногим больше. Помню только, что это были те самые счастливые сытые дни, когда мы с прочими бродягами собирались у скошенного молнией дуба в лесу и пировали целую неделю. И не было важно, кто украл животное — делился всё равно со всеми. Да и кто съест целого коня? А уж о том, чтобы столько мяса вялить или продавать, выставив напоказ, не было и речи. В первом случае самые хитрые украдут, а во втором просто повесят. Откуда у бедняка мясо? Ясное дело, откуда.

Через плотную ткань надетого мне на голову мешка периодически проглядывали небольшие всполохи красного тумана, тем более расплывчатого, чем дальше находились живые. Моё непослушное тело какой-то мужик с руками-кувалдами бесцеремонно закинул на плечо и, осторожно оглядываясь, понёс в сторону дома. Вскоре скрипнула, открываясь, входная дверь, а вокруг меня столпилась целая куча людей и дворфов. Да, именно дворфов — этот басовитый голос, пропитанный шармом десятилетий неуёмных пьянок, спутать с чем-либо другим было крайне сложно. Все они беседовали о чём-то на отдалённо знакомом мне языке, но смысл уловить почему-то не удавалось. Конечно, я понимал, что говорят обо мне, но как-то тревожно, что ли, да и прочие интонации мне не нравились. Срочно нужно было что-то придумать, а в голову лезла только какая-то чепуха.

Например, мне вдруг дико захотелось хорошо прожаренного шашлыка — такого, каким его готовил отец в детстве. С хрустящей корочкой, политого рябинной наливкой, с лучком и помидорами. В то время, когда я был совсем мальчишкой, у нас всегда было что поесть, всё со своего огорода, даже наливку мы готовили сами. Я в этом деле был настоящий мастер — насколько позволяли мои шесть неполных лет. Помню, как мать накрывала большой стол у старого сарая невзрачной, но приятной на ощупь серой скатертью и раскладывала часть урожая: огурцы, репу, укроп, помидоры, малину и много чего ещё, а затем мы вместе готовили салаты и закатки, чтобы хорошенько поесть, когда отец принесёт с охоты кролика или, что случалось довольно редко, но было особенно приятным событием, — косулю. Это были прекрасные годы. Наверное, я ещё долгое время буду их вспоминать, хотя лица и голоса уже практически неразличимы в памяти. Я потерял своих родителей, когда мне только-только исполнилось десять лет.

Я ненадолго забылся, а тем временем окружающая меня толпа перешла к активному обсуждению: кто-то кричал, кто-то возмущался, а некоторые стали подходить ближе ко мне. Если честно, я до сих пор не понял, зачем меня схватили: судя по всему, все эти люди — пленники прошедших войн или разведотрядов Отрекшихся, живущие здесь, чтобы выполнять всяческую чёрную работу. Живут в этом оборудованном специально для них доме практически в центре города. По сути, в тюрьме. И вот они шарахают меня по лбу окном, сломав какие-то важные кости, из-за чего я теперь и двинуться нормально не могу, связывают и тащат к себе, чтобы обсудить, что делать дальше. Выглядит, как будто всё произошло случайно, но они боятся последствий. Хм, наверняка есть какой-то свод законов, который запрещает им даже косо смотреть на нашу мёртвую братию, а тут они его сильно нарушили. Но это, конечно, догадки, про подобные законы я ничего не слышал, надо будет спросить ребят, когда выберусь отсюда. Терпеть не могу законы — одни проблемы от них.

И тут, застав меня за неспешными размышлениями о природе сложившейся ситуации, мне прилетело в голову. Огромной, чёрт его подери, босой ножищей. Я даже растерялся от такого неожиданного поворота. Само собой, я предполагал, что нянчиться со мной никто не будет, но избивать мертвеца в мешке — серьёзно? Первую подачу подхватила ещё пара мужиков и через минуту меня начали бить вообще все. Нет, больно мне не было, всё-таки смерть имеет свои приятные бонусы, но вот так, не понимая, за что, быть избитым голозадым сбродом Альянса? Это уж слишком. Я тщетно пытался пошевелить руками, ноги тоже не работали, да и вообще я стал сплошным неподвижным мешком костей, а люди всё продолжали пинать меня со всех сторон. Кто-то попал в металлический шов на моей бедной челюсти и я почувствовал, что её крепление ослабло. Сильный пинок в бок сломал мне два левых ребра и они пылью рассыпались на полу. Я слышал, как ломаются прочие кости, но понятия не имел, какие. Никогда меня ещё не били ногами, лежащего на полу! Даже среди разбойников это считалось подлым: свяжи упавшего да грабь сколько угодно, а если не нужны свидетели, быстро перережь горло — и всё, ничего лишнего. Как говорил один мой старый знакомый: «делаешь дело быстро и сваливаешь, не привлекая внимания — вот и весь секрет». А эта обезумевшая толпа явно не собиралась делать своё дело быстро и уже вторая волна недовольных своей жизнью или ещё непонятно на что обиженных идиотов крошила мои дряхлые кости. Постепенно я начал терять связь с реальностью, окунаясь в волну нарастающей ярости, и уже смутно понимал, что происходит. Плотный красный туман застилал ту темноту, в которой я находился, мои зубы скрежетали от неконтролируемой ненависти, обычно пустующие глазницы разгорались изумрудным бледно-зелёным светом, а в голове крутилась только одна кристально ясная, поражающая своей простотой и гармоничностью, мысль: убить всех.

Неожиданно сзади раздался знакомый хруст и я почувствовал, как сами собой безжизненные костлявые руки сжали кулаки:

— Ну что, доигрались, ублюдки?..

Первым же рывком ногами я сорвал узел, связывающий два надетых на меня мешка, и по услышанному возгласу понял, что попал в кого-то своими длинными когтями. Освобождёнными так же руками я резко стянул с себя второй мешок и верёвку, одновременно вставая в некоторое подобие защитной стойки штормградских легионеров. Атаки немедленно прекратились и у меня появилось время осмотреться вокруг. В доме было полным полно живых людей — точно таких же, каким я был когда-то, они были одеты в обноски, ходили босиком и имели до смешного тупые физиономии, которые при прочих обстоятельствах я бы принял за добрый знак, но не сейчас. Я всё ещё был полон ненависти, чувствовал запах их страха, кровь каждого из них багровой дымкой пульсировала в моих глазах, и я хотел посмотреть на неё поближе…

Я не стал дожидаться, когда они опомнятся, чтобы напасть вновь, и схватил первое, что попалось под руку — ту самую верёвку, которой ещё недавно я был связан в плотный, пахнущий картошкой и пылью, кокон. С первым моим движением толпа дёрнулась и самый толстый дворф что-то прокричал, после чего они все двинулись на меня, подбирая по пути куски досок, стулья и даже деревянные кружки. Мне повезло, что связанным меня бросили у самой стены, а значит, возможности на окружение у них не оставалось. Понимая, что с таким численным перевесом они просто завалят меня массой, я стал отходить в дальний угол, где стояла несущая опора здания — по моей задумке она должна была служить неплохим препятствием для прохода, что позволит мне расправляться с ними поодиночке.

Так и случилось. Может, они ещё не отошли от неожиданного поворота событий, а может, просто не очень блистали умом, но всё шло так, как я спланировал. Первого просунувшегося человека с длинными вьющимися усами я встретил состряпанным на скорую руку аналогом старой доброй гарроты. Верёвка у меня уже была, а вместо шипов пригодились длинные острые когти, которые так часто мешали мне в обычной жизни, и которые я всё собирался спилить, да каждый раз передумывал. Красная густая жидкость хлынула из перебитой вены и залила первые ряды столпившихся у прохода. Люди отпрянули назад и, словно в гипнозе, смотрели остекленевшими глазами на то, как я душу их старого знакомого в фонтане его собственной крови. Первыми опомнились дворфы, они с громогласными устрашающими выкриками ринулись вперёд, чтобы спасти моего пленника, но я и не думал держать его дальше. Приподняв лёгкое безжизненное тело над головой, я швырнул его в проход и, пока дворфы протягивали руки, чтобы его поймать, я проскользнул снизу и когтями вспорол их плотные толстые животы. Внутренности вывалились наружу, дворфы упали на пол и со страшными стонами принялись безуспешно засовывать их обратно. Где-то в толпе упали в обморок три человека.

В проход больше никто не лез. Люди с огромным страхом смотрели на мои окровавленные когти и на дворфов, распластавшихся на полу. Они видели, что я могу сделать, и боялись пойти за товарищами. Многие оглядывались в поисках хоть чего-то полезного, но ничего не находили: у рабов не могло быть ни оружия, ни инструментов, а всё прочее было деревянным. Я также не спешил в атаку, понимая, что стоит мне хоть раз пропустить удар и толпа сметёт меня, а затем просто разорвёт на куски, каким бы живучим я не был, так что я стоял и ждал. И в этой патовой ситуации моя жажда крови постепенно угасала, а дьявольская улыбка покидала лицо с перекошенной челюстью.


Цена жизни

Серого праха хлопья роет ослепший ворон,
Мрамор скребя когтями, вспарывая покров.
Щели взъедая, тени льются сквозь грязный короб:
К чёрной руке скелета липнет воронья кровь.

Колокольный звон. Я услышал его отчетливо и ясно, словно находился не в душном и глухом деревянном доме, а на улице, прямо посреди городской площади, где от его звона всегда хотелось закрыть уши. Ни на секунду не сводя глаз со своих противников, самым краем зрения посмотрел в закрытое окно — нет, ни черта не видно. Похоже, случилось что-то серьёзное, потому как я ни разу не слышал, чтобы этот колокол звонил для чего-то, кроме обеда. В любом случае, этот неожиданный звон мог дать мне некоторое преимущество: окружающие меня люди, которые были ещё способны держать себя в руках и не были заняты тщетными попытками спасти зарезанных мною дворфов, стали нервно оглядываться и перешёптываться. Возможно, они даже решили, что колокол звонит по их душу. Самые крайние — те, что стояли позади остальных — сначала медленно попятились к выходу, приоткрыли дверь, а затем и вовсе бросились бежать по улице в сторону ближайшей городской стены. Из окна было видно, как они пытались перелезть через неё, подсаживая друг друга и цепляясь за проросшую сквозь трещины в граните растительность. Ещё несколько человек недолгое время смотрели на них в окно, убеждаясь, что опасности нет, а затем поспешили присоединиться.

Те же, кто остался, всё ещё представляли серьёзную угрозу целостности моего потрёпанного тела. Их было семеро. Двое нянчились с уже испустившими последний вздох старыми друзьями, четверо стояли прямо напротив меня, сверля глазами и наверняка рассуждая, как бы ко мне лучше подойти, чтобы быстро скрутить руки и не дать повториться недавней истории с разорванными кишками, и ещё один стоял поодаль от остальных. Судя по телосложению, это был тот самый дворф, который затащил меня внутрь дома в мешке из-под картошки. Время от времени он что-то говорил остальным, а они в ответ неуверенно кивали. Но никто не спешил нападать. Мне и вовсе казалось, что прошла целая вечность с последней схватки. Боевой запал иссяк, какая-либо причина начинать ещё один бой отсутствовала, а ситуация была до смешного проста и неразрешима: никто не хочет лишний раз рисковать жизнью, но и договориться вряд ли получится, особенно если учесть результаты моей самообороны. Так что мы так и стояли с глупыми агрессивными физиономиями, пока наблюдавший со стороны одиночка не привлёк моё внимание.

Внезапно он поднял руки и громко что-то сказал.

— Naitak kra’iv sa tur, ik’thur lemast ir perun ko lais seest.

Для меня это прозвучало, как бред, но преграждающая мне дорогу четверка крепких дворфов разошлась в стороны, слегка подняв руки — показывая свои добрые намерения, но оставляя за собой возможность в любой момент передумать. Мне этого хватило, чтобы оценить ситуацию (до каждого из них теперь осталось не менее трёх метров и в случае внезапной команды на атаку я всё равно успею отреагировать), так что я перевёл взгляд на отдавшего приказ.

— Nem’tar naitak kra’iv, — сказал он, обращаясь к своим друзьям и подходя чуть ближе.

В качестве демонстрации добрых намерений я тоже слегка поднял руки и спрятал когти в сжатом кулаке. Дворф удовлетворённо кивнул, оценивая моё движение. Подойдя ещё немного ближе, он показал, что его руки пусты и принялся показывать странные жесты. Сначала он обвел рукой всех в комнате, за исключением меня, и показал на дверь. Затем провел себе большим пальцем по горлу — этот жест нельзя было не понять. Следующие жесты с большой натяжкой, но всё же можно было отнести к разряду разборчивых. Из того, что я понял: бежать они не хотят, потому что знают, что делают с беглецами, а со мной драться уже и вовсе не собираются, потому как положение у них весьма незавидное. Стоит мне что-то сказать о нападении подоспевшей охране и счастливой жизни в качестве раба Отрекшихся им больше не видать. То же самое произойдёт, если им удастся меня убить и спрятать. Думаю, они решили, что этот незапланированный звон — это своеобразное предупреждение об опасности, после которого везде и всюду будет рыскать местная охрана. А значит, удачно спрятать моё тело за такой короткий срок ну никак не получится. А из этого следует что? Правильно, все последующие жесты красноречиво говорили о том, что оставшиеся в живых слёзно просят меня никому ничего не рассказывать и позволить им жить своей хоть и далеко не самой лучшей, но всё-таки жизнью. Ну, а одним из аргументов в пользу такого предложения послужил жест, указавший на мертвых дворфов: мол, ты извини, мы погорячились, эти ребята уже сполна заплатили за всё, что мы натворили.

Пока я думал над своим решением и оценивал вероятность того, что это всё-таки может быть какой-то ловушкой, вдалеке, из-за оставленной открытой двери, послышался топот. Один из дворфов подошёл ближе к окну, выглянул наружу, а затем схватился обеими руками за голову, ясно давая понять, что ситуация окончательно вышла из-под их контроля. Собственно, это и послужило сигналом к скорейшему принятию решения. Я постучал пальцем по стене, привлекая внимание собравшихся у окна дворфов, подошёл к их предводителю и медленно протянул костлявую руку. В ответ он бросил на меня оценивающий взгляд, благодарно кивнул и продемонстрировал самое крепкое рукопожатие, какое я встречал в жизни.

***

— А зачем ты вообще туда пошёл? — спросил Варн, присаживаясь на одну из сваленных в кучу плит моего склепа.
— Что значит — зачем? Я погулять вышел. Думал город посмотреть, всё-таки много где ещё не был.
— Не был он. Головой ведь думать надо, люди-то совсем оборзели в последнее время: то инструмент с работ утащат, то подкоп какой рыть начнут. А у нас стены глубокие, там, внизу, и ходы подземные есть до самого Подгорода. Но откуда ж им такое знать? Так и копали, пока не упёрлись. А мы как заметили, так их и повязали. Главных зачинщиков на суп отправили, остальные ели. Видел бы ты их рожи тогда, а-ха-ха! — мертвец неестественно откинул голову вверх и громкий клокочущий хохот разнёсся по помещению.
— Ну, ладно — добавил он, отсмеявшись, — главное, что беглецы снова пойманы. А тебе, я слышал, даже монета светит за содействие. Хотя я всё равно не пойму, как тебя так вовремя и в правильное место гулять потянуло, аккурат к месту побега.
— Повезло, похоже.
— Ну ты смотри, может тебе с таким везением к нашим завсегдатаям податься? Они на прошлой неделе выследили обоз альянса и стащили несколько ящиков добра. А там, помимо еды, шмоток и побрякушек карты с костьми оказались. Наши, конечно, правил не слышали никогда, но свои собственные быстро выдумали и на большие деньги уже играют.
— Я подумаю. Спасибо, Варн, что зашёл. Мне пора бы уже делами кое-какими заняться, так что увидимся завтра.
— Ну, раз так, то до встречи. Кстати, с утра показательная казнь беглецов будет. Приходи посмотреть, наши все идут.
— Ладно, приду. А что с теми, кто не бежал? Ну, которых в доме нашли с двумя мёртвыми?
— А что им? Их трогать не будут: ясно же, что со своими подрались. Видимо, одни бежать хотели, а другие помнили, что в прошлый раз беглецам устроили. Правда, я такого ещё не видел, чтобы живые друг другу так животы вспарывали, но кто их разберёт? Может, перепугались, что оставшиеся нам маршрут побега расскажут, да решили порезать всех. Только вот не успели. Да и кому какое дело до их разборок? Лишь бы рабочая сила была и за ограду никто не лез.
— Понятно. Ну, тогда увидимся.
— Ага, бывай.

Сидевший напротив мертвец встал, пожал мне руку, и вышел в широкий проём каменного склепа. Я же восседал на треснувшей ровно посередине плите и, разглядывая причудливую извилистую дорожку, думал о том, что произошло. После того, как мы с дворфом пожали друг другу руки, я сразу же выбежал из дома, захватив с собой четыре кости, валявшиеся возле скинутого мной в спешке мешка: это были те самые ребра, по которым так самоотверженно били ногами мои недавние недоброжелатели, когда я лежал связанный на полу. Захватил я их, конечно, для того, чтобы впоследствии никто не смог сказать, что в дом каким-то образом попал мертвец и уж тем более не стал бы задаваться вопросом, что он там делал. Выбежав на улицу, я увидел сразу две занимательные картины: справа от меня, там, где переулок упирался в высокую стену, всё ещё безуспешно пытались взобраться на самый верх пятеро живых; слева же по мощёной серым булыжником дороге бежало никак не меньше десяти Отрекшихся в самой разнообразной одежде, но с оружием в руках. Они были ещё достаточно далеко, так что вряд ли меня заметили. Какой-то инстинкт внутри меня мгновенно нашёл наилучшее решение в данной ситуации — бежать туда же, куда и все. А бежали они, очевидно, к стене — ловить беглецов, так что и я в одиночку понесся в ту сторону. Моё появление и общая суматоха, вызванная шумом приближающейся толпы, сильно взбодрили забиравшихся на стену и некоторые чуть ли не в один прыжок вдруг оказались наверху, но что такое их мягкие слабые руки против смертельной силы когтей старого мертвеца… Я был на вершине буквально через мгновение, совершив три последовательных прыжка, один из которых удалось провернуть благодаря удачно подвернувшемуся плечу замешкавшегося в подъёме человека. Только оказавшись на самом верху, я понял, что не знаю, что делать дальше, ведь убивать сегодня мне уже не хотелось, но решение нашлось само собой: с этой стороны основным препятствием была высокая стена, с другой же стороны помимо стены имелся глубокий ров, уставленный целым лесом торчащих вверх острых кольев! Конечно, воды или кипящего масла в нём не было (хотя наверное что-то такое планировалось в случае осады), но их количества было достаточно, чтобы, спрыгнув, быть нанизанным по крайней мере на один. Увидев это, два ловкача, взобравшиеся наверх первыми, в шоке принялись искать другой выход и только тогда заметили меня, стоящего в пределах примерно десяти шагов. То ли испугавшись внезапного моего появления, то ли от безысходности, один из них повернулся и прыгнул прямиком вниз. Его товарищ с широко открытыми глазами наблюдал, как через несколько секунд полёта и громкого крика крупное тело упало сразу на три осиновых кола и звук резко оборвался. Осознав смерть своего друга, он мгновенно поник, осел на пол и поднял руки вверх, показывая, что сдаётся.

Прочих беглецов уже собирали внизу подоспевшие к стене Отрекшиеся.

 

Спасибо за потрясающую историю, Хайбит! Ждём продолжение…


Читать дальше: Тайна письма